Прыгай, старик, прыгай - М. Анчаров (аудиокнига)

25 июня 2017 | Книги автора: Анчаров Михаил

Михаил Анчаров - Прыгай, старик, прыгай (аудиокнига)
Автор: Михаил Анчаров
Аудиокнига: Прыгай, старик, прыгай
Исполнитель: Князев Игорь
Издательство: The Black Box Publishing
Жанр: магический реализм
Аудио кодек: MP3
Битрейт аудио: 192 kbps
Размер: 260 MB
Общее время звучания: 03:02:28


В тихом городке происходит убийство. Расследует его загадочный следователь Громобоев. По ходу следствия начинают происходить странные события...

Скачать аудиокнигу Прыгай, старик, прыгай - М. Анчаров

 

Текст аудио книги:

Бензоколонка на шоссе. Серый день.
   Равнина. Высокое небо.
   Вдалеке город.
   Остановился грузовик. Вылез водитель. Пошёл отдавать талоны. Снял с крюка шланг. Начал заправляться.
   Из кабины высовывается девичья физиономия:
   — Дядя Паша, гляди…
   Водитель обернулся и увидел: по шоссе приближалась странная процессия.
   Шесть человек двигались к городу, играя в чехарду. И водитель подумал: откуда они взялись? Когда он ехал по шоссе, никого не было. А теперь, когда они таким манером допрыгали до бензоколонки, стало видно, что пятеро из них молодые, а шестой — пожилой человек в шляпе. Пот заливал его лицо.
   — Алё!.. — окликнул водитель.
   — Ну? — спросил первый прыгун.
   — И давно вы так?
   — Второй километр пошёл.
   — Может, до города подбросить? — спросил водитель.
   — Нам ещё километр скакать…
   Потом скомандовал пожилому:
   — Прыгай, старик, прыгай!
   И вся команда удалилась по шоссе. Может быть, лучше было бы сказать «кавалькада». Нет, всё-таки «команда» лучше.
   Внезапный порыв ветра поднял полы пиджака у водителя и завернул брезент на кузове.
   — Что это ветер вдруг какой? — сказал водитель, влезая в кабину.
   И машина покатила вслед за чехардой.
 
   Ветер гулял по улицам городка, со всех концов которого была видна законсервированная стройка.
   Однако дождя не было, и облака по серому небу плыли с нормальной скоростью.
   Аверьянов говорил по телефону, а секретарша причёсывалась, когда в контору вошёл мужчина лет тридцати в хорошем пиджаке.
   — А ты ему что? Что? — говорил Аверьянов. — А ты ему?.. Что? А ты ему на это скажи… Что? Что сказать?.. Не помню… А вот так… не помню… Пока ты тарахтел, я забыл… Что?.. Другой раз будешь умней… Да… А я умный… Да, умный… Я самый хитрый. А ты?.. Что?
   — И долго он может так? — спросил вошедший муж чина.
   — Весь день может, — ответила секретарша.
   Мужчина положил руку на телефонную пупочку и прервал разговор.
   — Что? — Аверьянов поднял голову.
   — Остыньте, — сказал мужчина.
   — Что такое? Что такое? Не мешайте разговаривать!
   — Кирпич нужен? — спросил мужчина в хорошем пиджаке.
   — Мне?
   — Да.
   — Мне не нужно.
   — Поэтому вас и уволили, — сказал мужчина в хорошем пиджаке.
   — Это когда ж это? — деловито спросил Аверьянов.
   — Сейчас, — сказал мужчина. — Барышня, печатайте… Я буду диктовать.
   — Что такое? Что такое? Кто вы такой?
   — Приказываю: Аверьянова Н.И. за развал работы, — сказал мужчина.
   Аверьянов подскочил:
   — Да вы кто такой? Я вас спрашиваю! — Он подчеркнул «вас».
   — Запоздалый вопрос… — сказал мужчина. — А также за систематическое уклонение от своих обязанностей с работы снять… Начальник строительства… Подпись… Число сегодняшнее… Можете называть меня просто «директор».
   Секретарша испуганно гремела на машинке. Аверьянов тоже наконец испугался и обещал жаловаться.
   — Приехали, не разобрались, — сказал он. — Не того ударили, товарищ директор…
   Разве ему здесь развернуться давали?.. А директор — человек столичный, и ему не понять.
   — А если бы дали развернуться? — спросил директор.
   — Тогда бы все увидели, кто такой Аверьянов!
   Тогда директор сказал, что принимает его на работу, и велел секретарше писать новый приказ. Потом эти два приказа он взял себе на будущее, которого мы не знаем, и спросил, нужен ли Аверьянову кирпич.
   — Да господи! — закричал Аверьянов. — Позарез!
   И директор велел ему выписать командировку, сам же ушёл, предварительно показав документы и предложив начать жизнь сначала.
   — Это можно, — сказал Аверьянов.
   Когда за директором захлопнулась дверь, Аверьянов сказал:
   — Пижон… Ты ещё не знаешь, как Аверьянов работает…
   — Напугал до смерти, — сказала секретарша.
   — Пижон, — сказал Аверьянов. — Пижон.
 
   Перед будущим начальником будущего строительства лежал город.
   Небольшой, домашний, где-то уютный, в чём-то захолустный, периферийный, приземистый, уходящий в прошлое, доживающий свои неинтересные дни и лениво грезящий о перспективах.
   Но городок ещё не знал, что его ждёт, а директор знал.
   Ему было уже за тридцать два года, и ему не нравилось название его должности — начальник строительства. «Начальник» похоже на начинающего, «руководитель» лучше, но тоже вроде вожатого, который за руку водит. Ему нравилось, чтобы он был «директор».
   И городок не знал, что к его воображаемым стенам подошёл директор, у которого в мозгу кипели директивы. Городок застыл в бессистемности своего развития, и потому теперь его ожидали крутые повороты. Полузаросшая речка. Костёр на берегу. Примелькавшиеся очертания полудеревенских домов (низ — каменный, верх — деревянный), имевших традицию, но, как думал директор, явно не имевших истории, стеклянное кафе при дороге, модерное для этих мест, застывшая стройка какого-то несостоявшегося завода и сушь, тишь и шёпот камыша. Облака до горизонта.
   — Ладно, — сказал директор сам себе. — Немножко увольнений для начала и много кирпича, бетона, самосвалов, железных конструкций, приезжих людей, новых замыслов в русле генерального плана и ритм, ритм.
 
   Полтора института позади, все мальчишеские увлечения второй половины века, неудачная женитьба на чьей-то дочери и опыт практической работы в развивающихся странах. Война знакома по кинофильмам и периодической печати, грехов ещё нет, энергии — на две биографии. На дне души — болевая точка, ну а с другой стороны, может быть, без любви-то и лучше.
   — Ладно, — сказал директор. — Ладно. В конце концов, речка здесь есть. Построю катер со стационарным мотором, камыши надо будет убрать, а русло выпрямим — соберём энтузиастов и русло выправим. Новое место, новая жизнь, и я хочу здесь остаться директором завода, который я сам построю, мне это твёрдо обещали. К чёрту болевые точки! Всё заново. Всё от нуля. И ещё: запретить костры на берегу, опасно в пожарном отношении. Хватит захолустья, хватит безалаберности. Всё заново. Всё от нуля.
   Но он не знал, тогда ещё не знал, что в этом городке живёт дикая женщина по прозвищу Минога и что в прошлое воскресенье на реке убили человека.
   Где-то хлопнула форточка, лязгнуло и рассыпалось стекло.
   Место действия здесь тихое, безветренное, окна маленькие, но стёкла везде стёкла.
 
   Потом Сулин рассказывал:
   — Захожу я к Миноге…
   …Незначительный Сулин вошёл в комнату и посмотрел на стоявший на табуретках пыльный гроб, которому он не удивился.
   — Ваську убили, — сказал он.
   Минога запахнула халат:
   — Месяц кончается, а машины не приходили.
   — Ваську убили, слышь?
   — Да мне какое дело! — сказала Минога. — Мне на это дело начхать. Я говорю, месяц кончается, а машины на стройку не приходили.
   — Придут, — сказал Сулин.
   — А за что убили? — спросила Минога.
   — А за мотоцикл.
   — Я Зинуле говорила — не давай ему мотоцикл покупать, — сказала Минога и, высунув ногу из халата, маникюрным лаком поставила выше колена розовую точку — чтобы чулок дальше не побежал.
   — Придут, — сказал незначительный Сулин.
   — А?
   — Придут, говорю, машины, не может быть, чтобы не пришли… Новый директор приехал. В магазин шифер привезли, слыхала?
   — Не за мотоцикл его убили, — сказала Минога. — А за попа. Ясно?
   — Это все знают.
   — Ну иди…
   — А ты?
   — Я поплачу, — сказала она.
   Сулин ушёл. Минога открыла немецкий сервант, новый, полированный, и справа, в углу, где столовые приборы, нащупала нож-финку с наборной ручкой — плексиглас, алюминий и медь — пёстрые кольца. Потрогала лезвие крашеным ногтем — не затупилось острие. Она подошла к подоконнику и, отворив створку, кинула нож в окно. Раздался плеск, и нож блесной ушёл в речку с камышовыми берегами, которая там, внизу, бежала и бежала по своим делам, помаленьку становясь полноводной от собственных притоков.
   — Ну, Вася… — сказала Минога. — Счёты кончены…
   Она проглотила комок горечи, и ещё не понимала ничего в своей жизни, и закрыла окно.
   По улице загрохотали телеги, и снова вошёл Сулин.
   — Аверьяновские покатили. На шестнадцати телегах. Похоже, правда будут строить, — сказала Минога.
   — Язва ты, понятно? — спросил Сулин, тяжело дыша. — Вся твоя жизнь такая… Один я знаю, кто ты есть…
   — Знаешь — помалкивай, — сказала она.
   — Ничего, — сказал Сулин. — Инспектор приедет — он тебя разберёт. Он тебя керосином промоет.
   — Много ты знаешь… Кто я есть, тебе и знать не положено, — с силой сказала Минога первые громкие слова за это утро. — Я этому городу пьяная Богородица, понял?! — И снова крикнула: — Я глазом своим ясным поведу, и тебя нет — понял?!
   — Ты что? Ты что? — сказал Сулин незначительные слова и стал уходить спиной к двери.
   Она было подошла к нему объяснить, кто он есть, чьи муки горше и козырь старше, но тут на улице пролился молодой женский голос, который пел песню: «А мне мама, а мне мама целоваться не велит», — и они сразу застыли, потому что сообразили, кто поёт, и Минога пригладила волосы.
   И Сулин пригладил дыбом стоящие светлые волосы, единственную свою примету на этой земле, тяготеющей к стандартам.
   — Аичка приехала? — спросил он.
   — Иди… Иди… — ответила Минога, и он опять ушёл.
   Она стала метаться по комнате, она стала прихорашиваться перед зеркалом. Она схватила две авоськи пустых бутылок и, оглянувшись на пыльный гроб, подбежала, приподняла крышку и кинула их в грохочущую домовину, так и не дождавшуюся своего покойника.
   Аичка вошла в дверь и смотрела на суету, и лицо у неё было такое же удивлённое, как там, на шоссе, когда она разглядывала чехарду.
   — Следователь приезжал? — спросила она.
   — Аичка!
   Они кинулись друг к другу и обнялись.
   — Ну что ты… — Аичка погладила её по волосам. — Тётя, что ты?
   — Солнышко моё ненаглядное, незапятнанное, незакатное…
   — Тётя Дуся, следователь приедет, не бойся…
   — Я никого не боюсь… — сказала Минога. — Герра Зибеля не боялась, партизанских батьков не боялась, Ваську не боялась… Никого, кроме тебя, не боюсь, Аичка — синие глазки.
   — Тётя… хоть бы кто знал, что ты ласковая…
   Минога отдышалась и села на стул.
   — Аичка, ты попа помнишь?.. Ты маленькая была, я рассказывала.